Церковь Спаса. Архитектурная проповедь

10 Сентябрь 2015

Церковь Спаса. Архитектурная проповедь

Спасо-Преображенская церковь Спасо-Евфросиниевского монастыря в Полоцке – памятник «академический», многократно описанный в исторической, искусствоведческой и богословской литературе. В самом деле, гармоничное слияние высокого духовного содержания и совершенство архитектурно-конструктивной формы не могут не привлечь исследователей древнерусского зодчества. О влиянии, какое оказал храм на зодчих XII, да и последующих столетий, свидетельствуют многократные попытки интерпретировать его композицию, использовать подобные формы. Тем не менее, памятник ставит много вопросов.

Например, почему зодчий Иван, решив самым убедительным и оригинальным способом проблему «удобство — прочность — красота», составляющую саму суть архитектуры, не стал «тиражировать» свое достижение? Ведь храм был построен за 30 недель, что свидетельствует, говоря нынешним языком, об отработанной методике. Это позволяло автору многократно воспроизводить композицию полоцкой церкви в разных землях (использование однажды применявшихся объемно-пространственных композиций – не редкость в древнерусском зодчестве). Иоанн мог обеспечить себе и славу и безбедное существование до конца дней своих, но не сделал этого. Почему?

Уникальность и неповторимость церкви Спаса, по-видимому, была «программной» для зодчего Ивана. Церковь именно должна была быть единственной! Какие духовные и творческие озарения привели древнего зодчего к созданию этого шедевра? Архитектурный язык специфичен. Чтобы понимать его, необходимы знания и навык. На облике храма непременно отражаются не просто характерные черты эпохи, в которую он создавался. Архитектор воплощает в своем произведении свойственное только ему понимание красоты и гармонии. Огромное влияние оказывают и специфические особенности конкретного временного пространства, в котором строился храм. В ассоциативных, порой неосознаваемых самим автором, образах проявляется его отношение к действительности. Свой отпечаток на будущий храм оказывает и личность заказчика. Возможно, его влияние – не просто субъективные требования. На творческих решениях зодчего отражаются и общественное положение заказчика, и уровень его духовности.

Проблема жанра и стиля, инициированная Г. К. Вагнером, привела к неожиданным результатам. Автор утверждал, что «в Спасо-Евфросиньевском храме наличествуют черты пластического примитивизма», и здесь начало нового стиля, ориентированного не на «вселенский» монументализм, а на что-то более частное» [6, с. 134]. «Урачысты архiтэктурны вежападобны манумент, помнiк-рэквiем» видит здесь А. Н. Кулагин [18, с.С.165].

Исследуемый нами памятник имеет довольно обширную иконографию. Каждый из исследователей пытался не только оценить вклад полоцких мастеров в мировую архитектуру, но и предлагал свою версию реконструкции или датировки. Первым иконографическим источником, безусловно, является изображение храма Спаса («модели»), в руках Преподобной Евфросинии (Раскрыта Ракицким В. В. в 1992 –2006 гг. Образ основательницы монастыря находится на правом откосе входа в келию Преподобной. Это изображение является важнейшим источником в решении задачи графической реконструкции Спасского храма. Здесь отчетливо передана структура завершения храма: трифоли с пламеневидными завершениями венчают как постамент барабана, так и прясла западной стены.

Кроме того, подчеркнута вытянутость здания по вертикали, его столпообразность. Любопытен тот факт, что изображенный храм окрашен в желтый цвет. Изображение имеет много утрат, тем не менее, этот материал даёт возможность предположить и существование, а возможно, и сохранность (!) наружных росписей.

Особенностью архитектурного облика и богословско-художественного образа Спасского храма является наличие трифолиев в завершении прясел стен и в форме постамента. Трёхлопастное завершение фасада было известно в церковной архитектуре (церковь Спаса на Берестове, Киев, нач. XII в.), но эти примеры никак нельзя считать примером для Спасского храма.

Откуда же могла придти такая форма в полоцкую архитектуру? «Житие» повествует, что Евфросиния почитала книжное дело. В качестве заставок в греческих и древнерусских рукописных книгах часто использовались мотивы храмовой архитектуры. При этом можно предположить, что в обрамлении миниатюр могли быть запечатлены общий абрис плана и силуэт того храма, для которого изготавливалось конкретное Евангелие.

Примечательно, что в книжных иллюстрациях часто встречается форма трифолия как с циркульными очертаниями (аллюзия на апсидную группу), так и форма трифолия с пламенеобразным завершением (завершениями). Такие формы запечатлены не только в древних богослужебных книгах, но и в храмовой декорации.

Мастер Иоанн в полной мере учитывал особенности работы применённой им конструкции. Расстояние между подкупольными столпами и стенами постамента он сократил до предела. Это привело к уменьшению вместимости боковых нефов, что было компенсировано довольно глубоким нартексом. При этом отсутствовали стены, которые обычно разделяли нартекс от католикона, как это было, например, в Борисоглебской церкви Бельчицкого монастыря. Справедливо допустить, что этот храм был «предтечей» Спасского [9, с. 3 – 9].

С узкими боковыми нефами логично связано и отсутствие боковых апсид. Таким образом, вся композиция храма предопределена замыслом его подкупольной конструкции [30, с. 58]. Такой приём логичен и рационален именно для каменного здания. Изобрести его мог только мастер, обладавший большим практическим опытом и пониманием работы каменных конструкций. Необходимо также иметь ввиду, что подобная форма бочек в деревянном строительстве привела бы к сложности покрытия поверхностей лемехом, а также привела бы к замоканиям и последующей деструкции кровли в местах перелома лопастей.

При том, что «кокошники» Спасо-Преображенской церкви отмечались всеми исследователями, никаких попыток определить семантическое значение или связать с архитектурно-православными традициями не предпринималось. В отношении трифолиев в завершении стен храма и оформлении постамента издавна сложилась традиция трактовать их как только декоративные. На наш взгляд, архитектор воспринимает будущий храм синкретно, цельно, со всеми особенностями фактуры и архитектурно-прикладной пластики. При этом христианский объект, безусловно, наполняется богословско-символическим содержанием. С этой точки зрения «украшенность» фасадов можно трактовать с позиции Священного Писания: «Не для человека здание сие, но для Господа Бога» (Пар., 29:1-2). Находясь в непосредственной связи с конструкциями храма, трифолии Спасо-Преображенской церкви в Полоцке являются элементом именно богословской, архитектурно-символической программы. Красота всего арсенала выразительных средств архитектуры является одним из проявлений «богоподражания», ибо Бог – изначальная основа всего прекрасного и гармоничного в жизни.

Интересно отметить, что архитектурогенные формы книжных декораций составляли не только стилизованное единство, но и отражали реальное состояние принципов возведения церквей.

Так, в каждой из церквей можно найти запечатленный неповторимый сплав всех тех особенностей, которые отличают ту или иную святыню от других. Благодаря молитвенному озарению, зодчий способен соединить в единое целое и экономическую целесообразность, и каноническую функциональность, и особо прочувствованную прочность, и красоту. А красота эта – то самое остановленное мгновение, которое никогда не повторится. Поэтому крайне редко можно увидеть у одного мастера повторение работ.

Каким же образом Преподобная Евфросиния могла повлиять на созданный зодчим Иоанном храм? Древняя Русская Церковь – дочь Церкви Византийской, в которой широко было распространено монашество. Идеи аскетизма глубоко проникали в общество, примером чему и служит уход княжны Предславы из родительского дома. Так, снизошла благодать Господня на юную Предславу – будущую преподобную Евфросинию и «от Святаго Духа наплъняшеся мысль ея… И тако ей размышляющи в сердци своем, а ум ея больма на Божию любовь подвизашеся. И единою положися на сердци ея таково помышление, рече бо в себе: «Не се ли бы луче всего жития сего было, да бых ся постригла в чрьници, и была подо игуменьею, повинующися сестрам и учащися, како страх Божий утвердити в сердци своем и како течение скончати». Отшельник, отказавшийся во славу Божию от всякого общения с миром, служил образцом святости и для каждого благочестивого человека. Ведь именно молитвою монахов-отшельников спасается грешный мир – таково представление христианства X­ – XII веков.

Особо почитаемой формой затворничества в монашеской жизни было столпничество. Столпники творили свой подвиг в келиях, возведенных на плат­формах, что возвышались на столпах над землей. Среди древнебелорусских свя­тых известен Кирилл Туровский, который «больших желая подвигов, в столпе затворился, и жил там некоторое время, постом и молитвами еще более трудясь» [Цит. по: 12, с. 61]. На такой подвиг Кирилла Туровского мог вдохновить пример Евфросинии Полоцкой. Именно она провела в келии значительный период своей жизни. И келия эта была для нее специально устроена в правом крыле хоров Спасского храма.

Примечателен такой факт: в «Повести жития» Евфросинии упоминается о просьбе преподобной жить ей в голубце Софийского собора («и потом проси у епископа сущаго тогда, нарицаемого Илью, правящего стол святое Софеи в Полотьсце, дабы ей велел ту пребыти в церкви святей Софеи в гольбци камене. И повеле ей, да пребывает ту. Вшедши же, начат подвижнейши подвиг постнический воспринимати, и начат книги писати своима рукама, и наем емлющи, требующим даяше»).

«То же в подражание тех древних Иерусалимских дев, – комментирует это место Жития святитель Димитрий Ростовский, – среди коих была и Пречистая Дева Богородица, живших при Соломоновой Святая Святых церкви в особных камарах, при стене церковной на то устроенных» [Цит. по: 11, с. 28.].

До сих пор для многих исследователей остается загадкой, что из себя представлял этот «голубец». Так, А.И. Журавский считает, что преподобная жила «ў галубятнi царквы святой Сафii» [5, с. 80]. А. А. Мельников говорит о «келии, встроенной в стену возведенного ее дедом собора Святой Софии»[11, с. 28.].

Объясняя «необходимость языческих колумбарий (голубцов) в усыпальницах христианских», епископ Порфирий (Успенский) писал о подобии кладбища с устроенными печурками «голубятне со многими гнездами» [3, с.149 – 150.]. Всю восточную сторону Софийского собора в XII в. прикрыл целый комплекс гробниц. Исследователь древнерусского зодчества П. А. Раппопорт считает, что это было сделано «вопреки тому, что было принято в русской архитектуре… В состав комплекса гробниц входила небольшая бесстолпная церковь с прямоугольной в плане апсидой (выделено Г. Л.)»[ 15, с. 60.]. Возможно, это и есть место «голубца» преподобной.

Таким образом, можно предположить, что это был первый подвижнический опыт Евфросинии. Именно а такой суровой обстановке она могла приблизиться к «прежним женам», которые «духовным мечем отсекоша от себе плотскыя сласти, предавше телеса своя на пост и на бдение…» Прожив некоторое время в «голубце», преподобная Евфросиния получила благословение епископа Илии на жизнь в Сельце. Она основала там монастырь, а затем возжелала вести такой же аскетический образ жизни. Тогда же, по-видимому, она и решила принять особую форму затворничества, для чего и были устроены келии на хорах церкви Спаса – одна для Евфросинии, другая – для ее сестры.

И вот, перед мастером Иваном встала задача, несвойственная для культовой архитектуры: создание храма с устроенными в нем жилыми помещениями – келиями. Более того, необходимо было создать и образ столпа. Издавна, исследователи, анализируя композицию Спасской церкви, употребляли термины «высотная», «башенная», «столпообразная».

Так, эстетическая оценка ученых перекликалась с богословской, образной сутью. Считается, что этот храм – самый древний из сохранившихся памятников древнеправославной русской архитектуры такого типа. «Он (Иван – прим. Г.Л.) чутко уловил наиболее прогрессивные тенденции развития русского зодчества, смело создав совершенно новый образ торжественного столпообразного храма»[ 15, с. 62.].

Столпообразный храм служит очень важным для каждого христианина символом «Лествтцы Иаковлей», т.е. ступеней духовного восхождения, раскрытых в «Лествице» преподобного Иоанна Лествичника [8, с. 63] и предназаченной, прежде всего для монахов.

Имея выбор места своего затворничества, преподобная Евфросиния поселилась в южной келии. Чем же был обусловлен такой выбор? В иерархии пространственной организации православных церквей большое значение имеет символическое наполнение всех элементов. Основой этой иерархии является расположение пространственных ячеек по отношению к образу Спаса Вседержителя в куполе и иконостасе. Именно эти образы являются основой пространственной ориентации. И именно с изображением Христа Пантократора соотносятся понятия «лево» и «право». Священное Писание говорит, что во время Страшного Суда, когда Господь будет судить всех людей, праведники будут поставлены справа от Бога – «одесную», а грешники – слева, т.е. «ошуюю». Келия Евфросинии в храме Спаса находится именно «ошуюю» относительно образа Спаса Вседержителя! В этом выборе преподобной игуменьи видится ее подлинное христианское стремление к уничижению своей личности, к признанию своего недостоинства и греховности…

Однако, кроме «функционального» содержания храма-столпа, особое значение имеет иная сущность этого выдающегося памятника. Размышляя над историей создания Спасо-Преображенского храма, пристально вглядываясь в его облик, пытаясь проникнуть в замысел зодчего Ивана, я не мог не обратить внимания на ряд удивительных аналогий, ассоциаций, связывающих в моем видении этот храм со Священным Писанием. Необычна перекличка между Писанием и текстом «Жития», подобие явлений.

«И аз Иоанн видех град святый, Иерусалим нов сходящ от Бога с небесе, приготован яко невесту украшену мужу своему», повествует Откровение святого Иоанна Богослова (Глава 21, Стих 2). – «Бе муж именем Иван, приставник над делатели церковными», – вторит «Житие». Мастер, возглавлявший строительную артель, всегда представлял образ будущего храма, по сути, видел этот храм.

«И слышах глас велий с небесе, глаголющь: се, скиния Божия с человеки, и вселится с ними: и тии людие Его будут, и сам Бог будет с ними Бог их» (Откр., 21:3). «И рече седай на престоле: се нова вся творю. И гагола ми: напиши, яко сия словеса истинна и верна суть» (Откр., 21:5). – «К нему же прихожаше многажды глас свитающу дни, глагола: «О Иване! Востани и пойди на дело Вседрьжителя Спаса!» («Житие»).

Поразительно, что и Иоанн Богослов, и Иван-мастер слышат глас, сходящий с небес. И в первом, и во втором случае при этом, идет речь о храме. Если Иоанн Богослов был исполнен благодати свидетельствовать о скинии – Новом Иерусалиме, то Иоанну-мастеру было предначертано создать совершенно новый образ православного храма.

Прочтение в форме полоцкого храма образа Иерусалима вполне правомерно. Храм – «небольшой по размерам, изящный по постройке» [6, с. 26].

На стене в келии сохранилось изображение Евфросинии (?), держащей Спасскую (?) церковь. В этом иконографически традиционном изображении заказчика или основателя храма с моделью можно увидеть и монахиню с дарохранительницей-«Иерусалимом».

«Иерусалимами» или «Сионами» называются сосуды для хранения Святых Даров. До сер. XVII в. в русских письменных источниках они назывались только «иерусалимами» [16, с. 55]. Иерусалимский Град Давидов – гора Сион – символ соединения Славы Божией Ветхого Завета и Нового, «егда Дух сниде Святый во огненных языцех»[Последлвание Св. Пятидесятницы. На утрени, Песнь 6] на учеников Христовых, находившихся в Сионской Горнице. Огненные храмы (имеющие каскады пламеневидных кокошников, получившие развитие с XV в.).

Стоящая в алтаре храма на св. Престоле Дарохранительница есть живое подобие всего храма. Дарохранительницы по форме всегда храмоподобны. Существует предположение, что древние Сионы, изготовлявшиеся специально для какого-либо определенного храма, имели строение, подобное конкретным архитектурным формам этого храма. [9, с. 152].

Приведенное ниже сравнение отрывков текстов «Откровения» и «Жития» дает возможность допустить, что обновление образного языка православной полоцкой архитектуры намеренно перекликается с обновлением, предсказанным Богом.

Из «Жития» следует, что в создании Спасского храма Евфросиния была авторитетом для мастера Ивана, не являлась непосредственным «заказчиком»: «Ты ли, госпоже, присылаеш понужати мене на дело?» – обращается он к преподобной. «Она же рече: «Ни». Евфросиния, тем не менее, направляет Ивана на строительство: «Ашче и не аз тя возбуждаю, а кто тя ни позывает на таковое дело, того послушай прилежно и с потщанием» («Житие»)..

Примечательно и то, что «видивше совършенну церковь», воздавая благодарственную молитву, Евфросиния именно себя называет создателем храма: «Ты, Господи, Сердцевидьче, Благодателю, Боже богом, милостивый Господи, призри на храм Свой, яже создах во имя Твое» («Житие»).. По-видимому, это является соответствием сформулированному на 7 Вселенском Соборе (787 г.) положению о диатаксисе (diataxiV — сочинение, изобретение), четко регламентировавшему отношение не только к иконописцу, но и к мастеру, как человеку, который благодаря своему таланту, умению, способен донести идею, ниспосланную ему свыше. «Не изобретение живописцев производит иконы, а ненарушимый закон и предание Православной Церкви – не живописец, а святые отцы изобретают и предписывают: очевидно им принадлежит диатаксис, живописцу же только исполнение».

Возьму на себя смелость предположить, что храм в Полоцке является образом и самой Евфросинии. Вспомним слова святого Иоанна Богослова о новом Иерусалиме, сходящем от Бога с неба, «приготован яко невесту украшену мужу своему» (Откр., 21:2). По церковной традиции «невестами христовыми» называют монахинь. Вспомним, как еще в юности Предслава отвечала на предложение выйти замуж: «А иже прежния жены… поидоша в след Христа, жениха своего,… то тии суть памятни на земли, и имена их написана на небесех, и тамо с аггела беспрестани славят Бога». Не образ ли такой невесты Христовой – преподобной Евфросинии – явил нам зодчий Иван?

Сравним описание невесты Господней – метафоры Иерусалима в Книге пророка Иезекииля с архитектурно-пластическими и декоративными особенностями Спасо-Преображенского собора в Полоцке, которые и делают его «торжественным храмом»[ 15, с. 62.]. Наш храм обнаруживает поразительное сходство с описанием невесты (Иерусалима), которое дает Господь Бог устами пророка Иезекииля (Книга пророка Иезекииля, глава 16).

Стих 10 «И облекох тя в пестроты и обух тя в червлены, и препоясах тя виссоном, и возложих на тя трихаптон» можно истолковать следующим образом. Церковь построена в традиционной для полоцкой храмовой архитектуры технике – кладка со скрытым рядом ( т.е. ряды плинфы, выступающие на фасад, чередуются с рядами, «утопленными» в стене и затертыми раствором). Знаменательно то, что плинфы, выходящие на фасад, были дополнительно покрашены («червлены»), что конечно же усиливало колористическое звучание фасадов. «Трихаптону» (шелковому покрывалу) уподоблена форма трифолия (на постаменте), покрытого обмазкой. Таким образом, в контраст с открытой фактурой нижней части, фактура завершения только угадывалась под обмазкой. Трихаптон (от гр. τρίχαπτος, составного слова из tqiw« – трояко, на три части и   πτηνός – летающий, крылатый. Этому понятию вполне соответствуют «кокошники», воспроизведенные в Спасской церкви.

Стих 11 «И украсил тя оутварию и возложих на запястие на руце твои и гривну на выю твою». Арки окон и порталов церкви были обрамлены «бровками»: циркульными в нижнем ярусе и с килевидными завершениями в верхнем. Полукруглые колонны в верхней части имеют выступ. Трехлопастные, или бистерические [17,с. 7.] «кокошники», обрамляющие постамент барабана (шеи), не только решают конструктивную задачу, но и являются активным пластическим и декоративным элементом, подчеркивая стройность барабана и развивая рисунок закомар.

Стихи 12-13 «И дах… венец хвалы на главу твою. …И была еси добра зело зело, и оуправилася еси на царство». Высокая шея храма делала весь его силуэт выразительным элементом в окружающем ландшафте. Далеко видимый купол-глава Спасской церкви был вызолочен, неся крест как знамение веры Православной.

Стих 14 «И изыде имя твое во языки в доброте твоей, зане совершенно бе доброте твоей, зане совершенно бе лепотою в красоте, юже оучиних на тебе, глаголет адонаи Господь», кажется, напрямую связан с эпизодом из «Жития»: «Преподобная же Еуфросиниа, видивше совръшену церковь, возрадовася душею. И бысть священие и велия радость всем христьяном. …и бысть тръжество велие, и праздноваша дни многи…».

КОКОШНИК – завершение членения стен, сводов, постамента, не отвечающее конструкции и имеющее архитектурно–пластический характер. Названо так по подобию женскому головному убору, закрывающему голову. В основе понятия к. – кокошь – курица. После возведения храма в своем наставлении сестрам святая Евфросиния Полоцкая говорит: «Се собрах вы, яко кокош птенца, под крыле свои и в паствину свою, яко овца». А ведь это перекличка со словами Иисуса Христа: «Иерусалиме, Иерусалиме, избивавый пророки и камением побиваяй посланные к тебе, колькраты восхотех собрати чада твоя, якоже собирает кокош птенцы своя под криле» [Мф., 23: 37]. (у ап. Луки «Якоже кокош гнездо свое под криле» Лк., 13; 34).

Таким образом, можно предположить, что храм с конструкциями в виде кокошников является символом единения, символом обновленного Иерусалима. Учитывая посвящение храма Спасу, можно говорить о воплощении в храме образа Самого Спасителя.

Учитывая любовь Св. Евфросинии к книгам, можно найти ещё один образ. Заставки в текстах являются своеобразными навершиями в конструкции текста на странице. Росписи же, по словам святых отцов – проповедь в красках. В отношении этого образного пласта храм Спаса может быть понят как книга с заставками-навершиями в виде кокошников.

То, что конструкция постамента решена в виде трифолиев – «кокошников», можно также непосредственно соотнести и с личностью преподобной Евфросинии, и с Самим Христом. Посвящение полоцкого храма Спасу Вседержителю также логически можно связать со скинией, о которой говорил глас Иоанну Богослову (се, скиния Божия с человеки, и вселится с ними: и тии людие Его будут, и сам Бог будет с ними Бог их). Более того, Спасская церковь может быть соотнесена с Христом как непосредственное воплощение самого Христа. «Храму с древнейших времен усваивается символическое значение Христа… и значение человека спасающегося … во Христе. В любом же из этих значений… присутствует понятие о царствии Божием» [10, с. 19 – 20].

Таким образом, здесь налицо воплощение принципа антропоморфности, (т. е. подобия человеку), который прочитывается в православном храме. Символика эта складывалась веками и запечатлена в именованиях элементов – подножие храма, рукава креста, плечи сводов, окна, бровки… «Верх церковный есть глава Господня», «главу убо церковную держит Христос, а шию апостоли, а пазухи евангелисты. А пояс праздници», «трапеза есть перси Господня», «столпци олтарни суть колена агня», свидетельствуют различные «Толковые службы» [1, с. 198].

Максим Исповедник также видел в храме образ человека: «Святая церковь Божия подобна человеку, имея святилищем душу, божественный жертвенник – ум и храм – тело, и служа как бы образом и подобием человека… И наоборот, человек есть в таинственном смысле церковь» [13, с. 307]. «Храм Божий – человек безукоризненный», – говорил Евагрий [7, с. 601.]. Наряду с образом «храм-человек» существует и образ «человек-храм».

Блаженный Василий говорит: «Непрестанная молитва производит в душе ясную мысль о Боге; и водружение нами в себе памятования о Боге есть вселение в нас Бога». Так соделываемся мы храмом Божиим»[14, с. 756].

С приведенным выше определением «Трапеза есть перси Господня» безусловно перекликаются слова поучения Ефрема Сирина: «И вечером, войдя в храмину сердца твоего, расчисли и спроси сам себя: «не прогневал ли я чем нибудь Бога?…» [ 4, с. 434]. Антропогенность форм, отождествление души с физическим пространством видится многим исследователям в словах Евангелия: «Ты же, егда молишися, вниди в клеть твою, и затворив двери твоя, помолися Отцу твоему» /Мф., 6:6/ [2, с. 166]. В таком случае, учитывая расположение келии Евфросинии слева относительно образа Христа Пантократора, прочитывая пониженный притвор как «перси Господня», мы неизменно придем к мысли, что в этом семантическом ряду келия Евфросинии будет восприниматься как сердце храма.

Храм и сегодня продолжает волновать своим неповторимым очарованием. В архитектурном творчестве, связанном со строительством храмов, на протяжении многих столетий решается вопрос о соответствии наружного облика с престольным образом. Задача эта не проста. Удивительно то, что древние храмы и сегодня остаются по-особому близкими и понятными людям. И в обиходе, и даже в научной литературе, можно встретить эту трогательную традицию заменять каноническое название той или иной церкви одним понятием, своего рода именем. Так, Свято-Борисо-Глебская (Коложская) церковь в Гродно именуется просто «Коложей», Софийский собор издревле зовут «Софией». А Спасо-Преображенский собор Спасо-Евфросиньева монастыря в Полоцке также давно стал просто «Евфросинией»…

Так, в архитектурном образе Спасо-Преображенской церкви соединились три аспекта:

  1. Иерусалим в образе невесты
  2. Господь наш Иисус Христос
  3. Столп

Автор: Геннадий Лаврецкий

error: Content is protected !!